21 Марта Четверг
+ 0,1 C, Пасмурно

Альбина Георгиевна Акритас

16 Августа 2018 3 минуты Автор: «Горизонты Культуры» № 2 – 2013г.

Творческая судьба Альбины Акритас определилась еще в детские годы

Альбина Георгиевна Акритас родилась в Москве, выросла в Тбилиси. Ее отец по национальности грек, мать донская казачка. В 1961 г. окончила живописный факультет Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры. Училась у В.М. Орешникова, Б.С. Угарова. Ее муж живописец Олег Огурцов. Сын Никита тоже художник. После института получила распределение в Брянск на родину мужа.

Творчество Акритас началось с больших графических серий. Среди первых работ: «Строительницы», «Старый Тбилиси». Серию работ «Двадцать первый год» впервые выполнила в технике цветной гравюры на картоне. Впечатляют ее гравюры на линолеуме по мотивам произведений бельгийского поэта Э. Верхарна. Теме Великой Отечественной войны посвящены ряд живописных эскизов, полотен, рисунков. Была создана серия гравюр: «Работа художника», «Автопортрет», «Обнаженная модель», «Скульптор», «Рисование с натуры», «Вечерний пейзаж». В них отражена тема вдохновенного труда художника. Интересна серия работ «Времена года». В них художник обращается к женским образам.

В 1988 г. А.Г. Акритас побывала в Греции. Результатом этой поездки стали графические серии: «Античный мир», «Воины», «Персонажи древнегреческой трагедии», «Танцовщицы», «Сиртаки». Были написаны живописные холсты «Танцовщицы», «Троянцы», «Похищение Европы», «Гермес и Майя», «Аристотель и Диоген» и другие. Период увлечения темами Эллады продолжается до сих пор, но в творчестве Альбины Георгиевны стали появляться темы Ветхого и Нового заветов. Художницу всегда волновала пушкинская тема. У Акритас есть циклы работ «Каменный гость» и «Пиковая дама». Есть графическая серия, посвященная жизни Пушкина. В 1999 г. Альбина Георгиевна была награждена золотой медалью Российской академии художеств.

Семь фресок на темы легенды о Психее и Купидоне, выполненные народным художником Альбиной Акритас, украшают Белый зал Российской академии художеств.

11.jpg

Разговор Венеры с Купидоном. Роспись, исполненная в Белом зале Российской академии художеств. 2000г

Перед каждой хочется стоять и бесконечно любоваться. Смотрю на эту работу, а Альбина Георгиевна объясняет:

— Вот так человеческая душа и стала бессмертной... Я верю, что наша душа бессмертна...

Наверно, только с горячей верой и можно так эмоционально рассказать в красках эту трогательную историю. Создавались удивительные фрески в поселке Селятино в Наро- Фоминском районе. Альбина Акритас поселилась здесь в 1966 году. Тут находится и ее мастерская.

Произведения Альбины Георгиевны находятся в собраниях Государственной Третьяковской галереи, Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, в музеях других городов, за рубежом. Акритас — действительный член Российской академии художеств, народный художник России, член Союза писателей России. Она — автор нескольких поэтических сборников.

Под музыку Моцарта

Мастерская расположилась на верхнем этаже многоквартирного дома. Утром хозяйка включает здесь музыку Моцарта и с упоением трудится допоздна. В стихах о своем творчестве она пишет так:

В холсты и краски ухожу,
Пусть Бог поможет.
С друзьями больше не дружу,
Врагов докучных не сужу,
Тоска не гложет.
Не уповаю на апрель,
На май тем боле.
Пусть не свирепствует капель,
Я на приколе.
Не оторвусь, не уплыву,
Никто не нужен.
Топтать весеннюю траву?
Бродить по лужам?
Нет-нет, мне это ни к чему.
Я бедно-худо
Холсты и краски обниму,
Лишь с ними буду.

— Альбина Георгиевна, почему вы так привязаны к Селятино?

— Здесь спокойно, тихо. В Москве бы меня на части драли. Я же член Союза художников, писателей, дизайнеров, скульпторов. Устаю от общения. Как только в Академии художеств намечается тусовка вечерняя, я говорю Зурабу Константиновичу Церетели:

— Остаться не могу. У меня последняя электричка уходит в Селятино.

Он возмущается:
— О чем думают твои мужчины? Почему они такую женщину на машинах не возят?

Я смеюсь:
— Они думают о моем здоровье. Потому что движение — это жизнь.

...Стены мастерской А.Г. Акритас напоминают мне небольшой зал Третьяковки. На стенах — произведения самой Альбины Георгиевны, ее мужа Олега Огурцова, замечательного пейзажиста. Мое внимание привлекла картина «Игроки». Название полотна простое, даже бытовое, а изображены-то за столом какие величины: Пушкин, Ахматова и Фаина Раневская! Персонажи дружески общаются между собою.

22.jpg

Игроки. 2003г.

— Как же они могли встретиться?

Альбина Георгиевна объясняет:

— Эти дамы очень любили Пушкина. Раневская признавалась Ахматовой: «Я никого в жизни так не любила, как Пушкина».

— Какая у вас интересная работа «Пушкин в Михайловском». Здесь Александр Сергеевич какой-то растерянный.

— Он всяким бывал. У меня про него и стихи есть.

— С чего началась эта любовь к Пушкину?

— У нас в школе был очень хороший учитель литературы. Началось все с его уроков.

«Я с пеленок любила рисовать»

— У вас замечательные стихи. Их оценили Булат Окуджава, Белла Ахмадулина. После школы не мечтали поступить в Литературный институт?

— Нет. Стихи пришли потом. Я с пеленок любила рисовать. В школе рисовала на всех книжках, на всех тетрадях. Любила рисовать принцесс, героев сказок. Увлекалась романом «Овод», рисовала его героев. У меня очень много рисунков на темы литературных произведений. На уроках рисовала своих подруг, которые отвечают и просто сидят за партами.

— А учились вы хорошо?

— Школу окончила с серебряной медалью.

— Всем вокруг было понятно, что вы станете художником?

— Думали, что буду архитектором. Мне очень хорошо давалась математика, особенно геометрия. Но я мечтала стать живописцем. В институт поступила только с третьего раза. У меня не было серьезной художественной подготовки. Я не кончала художественной школы, училища. У меня просто были способности и желание. Первый раз поступала в Москве, в институт имени Сурикова. Забили меня сразу. Я решила: не нужна мне Москва, поеду в Ленинград. Там в институте ректором был Орешников. Когда я не прошла по конкурсу, он мне сказал:

— Вы одаренный человек. Оставайтесь у нас на год вольнослушателем. Вы подготовитесь и спокойно поступите. Я была рада такому предложению. И так подготовилась, что поступила со свистом. Снимала комнату в гавани. Занималась с утра до ночи. Утром была вольнослушателем, а вечером шла на наброски обнаженной натуры в Дом архитектора.

33.jpg

Верочка. 2007г.

— Рисовать обнаженное тело интересно?

— Для меня обнаженное человеческое тело — музыка, гармония. Оно бесконечно разнообразно в своих движениях, великолепно по пропорциям и цвету. Словом, по образу и подобию. Всю жизнь я рисую, пишу, гравирую обнаженные модели. В жизни каждого художника существует сказочный мир под названием «творческий процесс». Для меня высшая в нем точка — обнаженная модель. С ее помощью можно выразить любое настроение, решить любую поставленную задачу.

Не зря же великие писали обнаженное тело. Хотя греки считали, что мужская фигура красивее. Тут я с греками согласна. Диплом хотела сделать «Две обнаженные». Но тогда не принято было писать обнаженную натуру. Мой руководитель Угаров хотел одеть девушек. Я не согласилась. Он сказал:

— Ладно. Поставь рядом трактор и назови работу «Купание трактористок». Трактор поставила. Мне влепили трояк. А референтка сказала: «Эти женщины почти не женщины». Хороший у меня был диплом. Всем ребятам нравился. После института мы с мужем уехали в Брянск.

«В Брянске нас закалили»

— Где познакомились с Олегом Огурцовым?

— Мы однокурсники, поженились на втором курсе. Дали нам комнату в общежитии. В мастерские разошлись разные. Он пошел к Серебрянникову, я к — Орешникову. В моей мастерской был еще и Угаров.

44.jpg

Портрет художника Олега Огурцова. 1987г

— Почему уехали в Брянск?

— В это время там создавался Союз художников. Надо было число художников увеличивать. На нас прислали запрос. Мы поехали. Тогда по распределению работали не менее пяти лет. Пять лет мы там и отбарабанили. В Брянске у нас было много трудностей. Пришлись там не ко двору. Мы с Олегом жили искусством, а там все к партийцам липли, ходили с ними на охоту, в баню. Мы же просто работали и выставляли свои работы. К тому же мы не молчали, критиковали работы коллег, которые нам не нравились. И началось... Я об этом в стихах писала: «Начались заушины, ушибы...».

В это время в Орле открылся пединститут. Наше брянское начальство попросило орловцев, чтобы те нас вызвали и предложили работу. Нас вызвали, обещали квартиру, мастерскую. Но мы решили: пока сами ничего не сделали, преподавать не имеем права. А в Брянске у нас не было ни квартиры, ни мастерской. Обещали, но ничего не дали. Мы жили в аварийном доме. Там все рушилось. В Союзе художников нам не давали заработать, держали на голодном пайке. Ждали, что сбежим и очень на это надеялись. Я помню, как мы сдавали бутылки от кефира, чтобы купить что-то на завтрак. В ломбард отнесли все свои вещи. Бедствовали по полной программе, но не уезжали. Нас откровенно травили. Было трудно, но трудности были на пользу. У нас выковывался характер. В Брянске нас крепко закалили. К счастью, тогда в Брянске появился новый главный архитектор города Григорий Асатурович. Он задумал массу монументальных работ. Был 63-й год. Тогда в Советском Союзе начался монументальный бум. Никто из брянских художников не брался за эти работы. Мы брались за все. Делали мозаики, фрески, витражи. Причем, витражи создавали классические, на свинцовой пайке. Главный архитектор работу оценил, выхлопотал нам квартиру и мастерскую. Как только мы получили квартиру, стали ее обменивать на Подмосковье. Мы понимали: в Брянске, в этом окружении у нас нет перспективы. Вот поменяли на Селятино.

В Брянске каждую неделю были пятиминутки. Нас ругали на каждой пятиминутке, в газетах и на радио тоже ругали. Мы числились в формалистах. Тогда как раз ловили формалистов. Нас хвалили только комиссии, которые приезжали из Москвы. Как только комиссия уезжала, нас начинали ругать. Я рыдала там каждый день. Родился сын, который в этом аварийном доме постоянно простужался. Мы отвезли его в Тбилиси к маме.

Она ребенка на фруктах выхаживала. Мы в это время меняли квартиру. Когда приехали в Селятино, забрали Никиту. Устроили в детский сад и стали жить. Нас прикрепили к подольским художникам. И что вы думаете? Там повторилась такая же история. Но уже в Подольске у нас были не только враги, но и друзья. Заработать особенно не давали, но все же жили уже лучше.

Чтобы заработать, надо было Ленина хорошо рисовать. Мы не умели. Мне говорили: «Опять, Альбина, у тебя Ленин на Огурцова похож». Я вождя с мужа рисовала, мы же привыкли с натуры все делать. А в Подольске были такие мастера — ночью разбуди, они тебе Ленина впотьмах нарисуют. До перестройки мы в Подольске и трудились. Начали в Москве выставляться, участвовать в больших выставках. Нас заметили.

«Австрийские мамаши были счастливы»

— Потом грохнула перестройка. Все структуры, которые кормили художников, рухнули. Художественный фонд обеднел. Стали приезжать к нам в мастерские сомнительные бизнесмены, галерейщики. Стали нас обманывать. Забирали работы якобы на выставки и не возвращали. Ни денег, ни картин. Появились покупатели, которые скупали работы задешево. Пожилые художники отдавали шедевры за гроши. Нужны были деньги на лекарства. Я, муж и сын ездили тогда на заработки в Австрию.

— Чем там занимались?

— Сидели на панели. Так это называлось. Сидели с утра до вечера на улице в городе Вельс, рисовали портреты за плату. Так у нас в Москве на Арбате сидят и рисуют. Наши приезды австрийцы называли «Русскими сезонами». Вельс — это город магазинов. И художниками привлекали покупателей. Везде реклама шла: «К нам приехали русские художники».

— Покупатели портреты заказывали?

— Да. Очереди стояли. Нас поехало десять человек. У всех очереди стояли, только у меня никого. Я только выставляла свои пейзажи, их раскупали. Люди хотели, чтобы в портретах им польстили, сделали красивее. Все мечтали, чтобы нарисовали волны шелковых волос, а у них, может быть, мочалки на голове торчали. Молодые художники сразу поняли, как надо работать. Мой сын Никита и его друзья прекрасно это умели делать. Я же воспитана так: что вижу, то и пишу. Ко мне никто почти не подходил. Однажды я иду мимо Никиты. Он сидит, работает. Перед ним расположилась дородная австрийская мать, держит на руках младенца. Малыш весь в розовых ленточках, бантиках. Я смотрю на его работу, делаю замечания:

— Никита, смотри внимательнее. У ребенка лобик пошире, ушки торчат. Глазки меньше.
Он в ответ вздыхает:
— Ой, мать, надоели мне эти мокрецы.

Ребята делали конфетку, зарабатывали.

— И людям было приятно.

— Да, приятно. А у меня были несколько человек, которые просили нарисовать как есть. Я делала как есть. Очень были довольны. Домой приглашали рисовать членов семьи.

Работала у них дома.

— Работали карандашом?

— Не только. Иногда гуашью. Иногда пастелью. Потом фиксировала лаком. 50 долларов и привет. Однажды удача улыбнулась. Одна австрийская галерейщица устроила мою выставку в Вене. Работы там хорошо раскупили.

— Где вы в Австрии жили?

— В гостинице. В отличном номере со всеми удобствами. Все оплачивали австрийцы. И деньги за портреты нам целиком доставались. 50 долларов стоил один портрет. Два года я так поездила. Потом почувствовала, что больше не могу, больше не выдержу. Я поняла, что и в России можно заработать. Появились покупатели с деньгами. Стали в мою мастерскую приезжать солидные галерейщики. Я сама написала отказ от поездок в Австрию. Все очень удивились. Попасть в эту группу для художников было счастьем. И никто добровольно от поездок не отказывался. В России стали замечать мои работы и на больших выставках.

Уникальная графика

— Сначала вы громко заявили о себе как график. Ваша графика считается уникальной. Вы изобрели свою фирменную технику, и как Вы ее назвали?

— Гравюра на картоне. Графических работ я сделала много. Сперва была графика черно-белая. Потом я освоила цветную. Позже научилась делать офорты, коллажи.

— Мастерству графики в институте научились?

— Нет. Я считалась всегда колористом, то есть живописцем, который хорошо чувствует цвет. Я заканчивала живописный факультет. В институте у меня и в мыслях не было, что я когда-то буду заниматься графикой. Как все началось? В Брянске был аварийный дом. Были длинные вечера. Муж уезжал вести занятия в студии. Я оставалась одна в этом полуразрушенном доме. А в этом доме на полу в некоторых местах сохранился старый линолеум. Я отдирала от него куски и бритвой вырезала различные орнаменты, фигуры. Вот вырезала, намазала масляной краской, сверху положила белый лист бумаги. На все это водрузила книги, папки, все тяжелое. Сама села. Получился оттиск. Это была моя первая печать. Потом друзья из Ленинграда прислали мне самодельный станок. Стала печатать. Для формы вместо линолеума стала использовать картон. Он оказался удивительно мягким по фактуре. Многие пытались мне подражать, но никто эту технику так и не освоил. Видимо, специфику картона как-то надо особенно понять, почувствовать и полюбить. А этого не происходило.

— Сейчас вы больше кистью работаете?

— Да, кистью. Я очень живопись люблю.

— Альбина Георгиевна, вы проявили себя в различных видах искусства. Главное в вашем творчестве все же живопись?

— Нет. Главное — это восприятие образов мира. А материал, техника — это все вторично.

Рембрандт в своих офортах и в живописи всегда был Рембрандтом. Точно также и Репин.

55.jpg

Свадьба Психеи и Купидона. Роспись, исполненная в Белом зале Российской академии художеств. 2000г.

Легенда о Психее и Купидоне

— Фрески о Психее и Купидоне какими красками написаны?

— Темперой. Краски делала сама по старинным рецептам. Нашла рецепты античные, средневековые. Нужны были белое вино, яичный желток, рыбий клей и еще несколько ингредиентов. Делала эмульсию и туда замешивала натуральные краски. В этом рецепте никаких особых хитростей, все проверено веками.

— Как родилась идея создать фрески на тему замечательной истории Апулея?

— Еще до революции Иван Морозов, предприниматель, меценат и коллекционер, увидел в Париже работы Мориса Дени. Был ими восхищен. Заказал художнику фрески в свой особняк (сейчас в этом здании размещается Российская академия художеств). В этом особняке на Пречистенке был Музыкальный зал, в котором насчитывалось семь больших ниш. Две горизонтальные над дверями. Остальные вертикальные по четыре метра. Морозов заказал Дени росписи в эти ниши. Художник выполнил заказ, он обратился к теме истории о Психее и Купидоне.

Когда началась война, работы Дени сняли, скрутили, положили в запасниках Эрмитажа. Со временем они стали осыпаться. Дени делал их масляной краской. Он не видел зала. Зал был белый, невесомый, летящий ввысь — Музыкальный салон. Я решила, что краски должны быть более легкими, то есть темперными.

«Я — поэт веселый»

— Наверно, Зураб Церетели, президент Академии художеств, вас очень ценит. Как с ним работается?

— Работать с ним хорошо. По его просьбе я четыре года преподавала в институте имени Сурикова, затем ушла, поняв, что педагог — это особый дар, и я его лишена.

— Мироощущение какого художника особенно вам близко?

— Коровина. У меня всегда было ощущение родственности душ. Недавно была выставка его работ, выставлялись картины Коровина из частных коллекций, которых никто никогда не видел. Этого художника я полюбила еще в советское время. Мне кто-то дал почитать его книгу «Константин Коровин вспоминает» и все... Я пропала. Я читала, перечитывала в электричках. Потом книгу у меня забрали. Я пришла в отчаяние. Поставила на уши всех своих друзей. Мне подарили книгу Коровина. Я была так счастлива.

— Кто из родителей передал вам талант к рисованию?

— Мама. Она по профессии инженер, но очень любила рисовать, как и мой отец, грек. Так что оба передали мне эту любовь. Отец окончил институт востоковедения. Его перед войной направили в Закавказский военный округ. И вышло так, что я выросла в Тбилиси. И там пережила войну.

— О вашем поэтическом творчестве Белла Ахмадулина написала: «Альбина Акритас — прекрасный поэт. Одинокий, печальный, как и подобает быть поэту». Мне кажется, в этой фразе что-то не так. По-моему, вы человек жизнерадостный.

— Да, с этой фразой Беллы тоже хотела бы поспорить. Я — поэт веселый и жизнерадостный.

66.jpg

Вера, Надежда, Любовь. 2003г.