23 Октября Среда
+ 11,4 C, Пасмурно

Подмосковные адреса Солженицына

20 Декабря 2018 185

Лауреат Нобелевской премии писатель Александр Исаевич Солженицын (1918–2008) много путешествовал, побывал в разных странах, посетил сотни отечественных и зарубежных городов и весей. О его жизни и творчестве, написано, пожалуй, больше, чем создано им самим, однако в этой обширной литературе нам не встречалась обобщающая работа о путешествиях писателя, о его пребывании в тех или иных местах (единичные публикации – не в счёт).

Между тем это весьма интересный аспект, так как, по словам первой жены Солженицына Натальи Алексеевны Решетовской (1919–2003), «всякое путешествие Александр Исаевич не мыслит без того, чтоб не собрать литературный материал». И ещё: «У Александра Исаевича никогда не было случайных маршрутов. Кроме удовольствия от самого путешествия, осмотра новых мест, всегда имелась важная цель, которой всё подчинялось, и обязательно предусматривались какие-то встречи: то ли просто приятные – реже, то ли полезные – чаще». (Наталья Решетовская. Александр Солженицын и читающая Россия. – М.: Советская Россия, 1990).

Вернувшись в Россию после вынужденной двадцатилетней эмиграции, Александр Солженицын проехал через всю страну – от Владивостока до Москвы (этот вояж подробно освещали газеты и телевидение, а английские кинематографисты создали документальный фильм). Писатель поселился в столице, но жил, в основном, на даче в подмосковном Троице-Лыкове. После возвращения на Родину он совершил не одно путешествие по стране, побывав, прежде всего, в родных или близких его сердцу городах (Ростов-на-Дону, Рязань и др.).

2_Солженицын на даче.jpg

Нас же заинтересовали подмосковные места, так или иначе связанные с Солженицыным, и хотелось бы рассказать о тех из них, которые оставили заметный след в его жизни и творчестве. Временной отрезок, о котором идёт речь, – с 1965 г. до высылки писателя из страны в 1974 г. Своеобразными путеводителями нам будут служить книги Александра Солженицына (прежде всего, очерки литературной жизни «Бодался телёнок с дубом») и Натальи Решетовской («Александр Солженицын и читающая Россия» и др.), а также Галины Вишневской («Галина»).

«Все работают в Подмосковье»

После триумфального вхождения в литературу повестью «Один день Ивана Денисовича» Александр Солженицын отмечал: «Я жил – у себя на родине (в Рязани. – Л.Г.), и несло меня сразу признание снизу и признание сверху». Далее он писал, что «гордо отказывался от московской квартиры», мотивируя отказ, в частности, тем, что «боялся я и московской сутолоки, расхвата, что здесь работать не дадут, не усвоил, что все работают в Подмосковье (курсив мой. – Л.Г.), – обрёк себя и жену на 10-летнее тяжкое существование в голодной Рязани…» В заметке «От редактора» к мемуарной книге Александра Солженицына «Бодался телёнок с дубом», впервые изданной полностью с последней авторской правкой столичным издательством «Согласие» в 1996 г., указывается, что «основной корпус книги был написан в Подмосковье (Рождество-на-Истье, Жуковка и Переделкино)». Добавим, что в этих подмосковных местах были написаны и другие произведения писателя.

«Нигде никогда мне так хорошо не писалось…» (Рождество-на-Истье). «Мы, – писала Наталья Решетовская, имея в виду себя и мужа, – провели детство и юность на юге степной России. Узнав холмистую среднерусскую природу с её лесами и перелесками, были покорены ею и полюбили на всю жизнь. Так хотелось иметь среди этой красоты и свой уголок! Мы уже приглядывали домик или место для него в Солотче, в селе Половском на Оке. Когда-то внимание мужа привлекло местечко «Конев бор» недалеко от Коломны. Теперь мы по пути (из Обнинска, куда планировали перебраться из Рязани. – Л.Г.) останавливаемся в живописном селе Тарутино. Можно ли здесь обосноваться? Нет, не то…»

Уже в Московской области супруги встретили ответвление дороги, ведущей направо в низинку, где были видны несколько дач и берёзовая роща. Пожилая женщина с корзиной грибов показала продававшийся домик и участок. Участок – совершенно неправильной формы, как бы маленький полуостров, опоясанный речкой. А дерево, прямо против дома – маньчжурский орех!

Домик снаружи казался совсем маленьким, а внутри скрывал примерно одинаковые по размеру комнату и застеклённую веранду. В её глубине лесенка, которая вела в мансарду, где ещё одна комната поменьше, а справа – большое окно с видом на участок, на высокие ивы у речки, на бескрайний лес.

– Когда поднимались по внутренней лесенке, меня вдруг охватило чувство, что всю жизнь прожила для того, чтобы только поселиться здесь! – вспоминала Наталья Решетовская. – Нам буквально всё нравится, будто всё сделано специально на наш вкус! Почему же продаётся дачка? Как можно добровольно расставаться с этой красотой?! Муж едет в Москву рядиться с хозяином дачи Борзовым.

Решетовская и С_1956.jpg

Так в 1965 г. Александр Солженицын купил садовый участок на реке Истье близ села Рождества в Наро-Фоминском районе. Отсюда и название – Рождество-на-Истье. Впрочем, в обиходе новые владельцы употребляли и другое название – Борзовка, по фамилии прежнего хозяина дачи.

За работой в Борзовке.jpg

Это было очень удачное приобретение, так как Александр Исаевич тогда, после начавшихся на него нападок, «избирал себе путь многолетнего молчания и скрытого труда. По возможности не делать ни одного общественного шага, дать себя забыть (о, если бы забыли!..). Никаких попыток печатания. А самому – писать, писать». Всю зиму с 1964-го на 1965-й год он напряжённо работал над «Архипелагом». «Гонений мне как будто не добавилось, – вспоминал писатель. – Как заткнули мне глотку при Хрущёве, так уж не дотыкали плотней. И я опять распустился, жил как неугрожаемый: затевал переезд в Обнинск…». Переезд не осуществился, зато недалеко от Киевского шоссе, ведущего в Обнинск, был присмотрен и куплен садовый участок с домиком.

С корешками.jpeg

С помощью соседа Александр Исаевич оборудовал там себе на бугорке возле речки место для работы: в землю врыли стол и скамью. Летом 1965 г. в Рождестве-на-Истье Александр Солженицын продолжал работу над «Архипелагом», начатую зимой в Солотче, под Рязанью, где он, по его словам, «гнал последние доработки “Архипелага”». Напряжённая работа сказалась на здоровье: «К марту у меня начались сильные головные боли, багровые приливы, – первый приступ давления, первое предупреждение о старости. <…> Я очень надеялся, что вернутся силы в моём любимом Рождестве-на-Истье – от касания с землёй, от солнышка, от зелени». Так и случилось: «Разрывался писать и “Архипелаг” и начинать “Р-17”» (впоследствии эпопея получила название “Красное колесо” – Л.Г.). Писатель сразу же оценил новые преимущества: «Ни разу не уследили и ни разу не накрыли!», объясняя их так: «Правда, помогало здесь моё загородное житьё – то в Рождестве, то в Жуковке, то в Переделкине… Из Рождества можно было гнать пять вёрст по чистому полю на полустанок, да одеться как на местную прогулку, да выйти лениво в лес, а потом крюку и гону». Первыми гостями супругов в Борзовке стали мама Натальи Алексеевны, которой тоже понравилась дача, и писатель Борис Можаев.

Солженицын, намереваясь жить в Борзовке до поздней осени, выписал в лесничестве кубометр дров, приносил из леса срубленные берёзы. В остальном жизнь шла по заведённому порядку: Александр Исаевич целый день работал за садовым столом, прохаживаясь вдоль Истьи, вечером готовил материалы для работы на следующий день или читал любимого им Даля. Он окончил в Рождестве первую часть «Ракового корпуса».

С 7 апреля по 7 мая 1967 г. Солженицын написал в там основной текст «Очерков литературной жизни» – «Бодался телёнок с дубом». «Работать за любимым столиком у Истьи было ещё рано – не просохло после паводка, – свидетельствует Решетовская. – И муж писал, сидя на балконе. Писал целыми днями, по восемь-двенадцать страниц…». «Я потому только писал, – отмечал он, – что ещё несколько дней – и разлетится моё письмо съезду (IV Всесоюзному съезду советских писателей. – Л.Г.), и не знаю, что будет, даже буду ли жив. Или шея напрочь, или петля пополам».

Александр Исаевич часто находил убежище в Рождестве, не открывая его даже для Твардовского и его журнала. Весной 1968 г. Солженицын завершил последнюю правку «Архипелага», для печатания которого на двух машинках собрались в Рождестве аж три машинистки, включая жену Наталью Алексеевну. В «Телёнке» Александр Исаевич так описал это событие:

«А в Рождестве – нежная зелень, первые соловьи, перед утрами туманец от Истьи. От рассвета до темени правится и печатается “Архипелаг”, я еле управляюсь подавать листы помощницам на две машинки, а тут ещё одна машинка каждый день портится, то сам её паяю, то вожу на починку. Самый страшный момент: с нами – единственный подлинник, с нами – все отпечатки “Архипелага”. Нагрянь сейчас ГБ – и слитный стон, предсмертный шёпот миллионов, все невысказанные завещания погибших, – всё в их руках, того мне уже не восстановить, голова не сработает больше. <…> За 35 дней, до первых чисел июня (общего съезда дачников), днём не открывая окна для проветривания сырой комнаты – не разносился бы стук машинок, мы сделали окончательную отпечатку “Архипелага”».

Кто только не перебывал у Солженицына в Рождестве-на-Истье: друзья по шарашке Лев Зиновьевич Копелев и Дмитрий Михайлович Панин, бывший сослуживец Илья Соломин, секретарь Ильи Эренбурга Наталья Ивановна Столярова и её близкий друг Александр Александрович Угримов, биолог Жорес Александрович Медведев и виолончелист Мстислав Леопольдович Ростропович, который позже предоставит свой кров опальному писателю.

«Наряду с привычными людьми, – вспоминала его первая жена Наталья Решетовская, – у нас появилась новая знакомая на “Волге”, которую мастерски водила. Звали её Екатериной Фердинандовной. Она казалась интеллигентной, довольно симпатичной. Я не раз провожала её с букетами цветов, а иногда и ездила в Москву. Со мной Екатерина Фердинандовна была очень любезна. Дала свой адрес, телефон. Приглашала заходить. Назвала и фамилию – Светлова. Её дочь тоже звали Натальей…».

Жизнь внесла коррективы в неведомый тогда Решетовской сценарий: Наталья Светлова, имевшая сына от первого брака, родила одного за одним троих сыновей от Солженицына (у него в первом браке детей не было) и стала носить его фамилию.

После длительного и сложного развода бывшие супруги общались только в Борзовке, где жили поочередно. «А если случайно встречались, – вспоминала Решетовская, – то спокойно беседовали, обсуждая, как нам одновременно пользоваться дачей. Для этого даже решили построить на участке под видом кухни ещё один домик – для меня». Не успели…

Весной 1973 г., начав сборы к отъезду от Ростроповича, на даче у которого Солженицын жил, он расставался и с Белорусским вокзалом и назначал встречи на Киевском вокзале, ностальгически замечая, – «направление к Рождеству, последнему моему, уже лишь частичному, убежищу». По договорённости с бывшей женой Александр Солженицын бывал в Рождестве, как он выражался, «коротко живя». Здесь он продолжал работать над эпопеей, получившей название «Красное колесо», в начале августа 1973 г. написал «Письмо вождям Советского Союза».

Ростропович, Вишневская и Солженицыны.jpg

О том, какое большое и важное место в жизни Солженицына занимало Рождество-на-Истье, свидетельствует его сокровенное признание: «Кроме рукописей какая ещё у меня вещественная драгоценность? – в 12 сотых гектара моё “именьице” Рождество, где половину этого – последнего, как я думал, лета – я так впивался в работу. Лишь половину, ибо теперь делил его по времени со своей бывшей женой. Настаивала она забрать его совсем, и, очевидно, перед намеченными ударами, разумно было переписать участок на неё. В середине августа, уезжая на бой, я обходил все места вокруг и каждую пядь участка, прощался с Рождеством навсегда. Не скрою: плакал….»

После расставания с Солженицыным Наталья Алексеевна Решетовская поддерживала дачу в том виде, в каком она была при нём. «Я всегда незримо ощущаю тут его присутствие, – признавалась она. <…> В Борзовке я всегда живу если не с Саней, то с его душой…»

По любезному приглашению Натальи Алексеевны, с которой мы были дружны полтора десятилетия, мне довелось побывать на этой даче и увидеть своими глазами нетронутую обстановку, предметы и вещи, которые окружали писателя и служили ему.

Наталья Алексеевна мечтала превратить дачу в филиал Литературного музея, но осуществить мечту не смогла: в последние годы она тяжело болела, потеряла зрение, была прикована к постели. Думается, её идея была вполне осуществимой. Почему была? Потому, что знаменитой дачи Солженицына в Рождестве-на-Истье больше нет. Она сгорела в октябре 2005 г. В огне погиб архив Натальи Решетовской, которая уже после развода собрала на даче материалы о жизни писателя, редкие фотографии. Огонь уничтожил старинное фортепьяно, машинку «Зингер», автоинструменты, которыми Солженицын ремонтировал свой автомобиль.

«Вот благодать – дом, работа» (Жуковка)

Виолончелист Мстислав Ростропович познакомился с Солженицыным весной 1968 г., когда давал концерт в Рязани.

Ростропович и Вишневская.jpg

«Вскоре Александр Исаевич приехал в Москву, – вспоминала жена Ростроповича певица Галина Вишневская, – и был у нас дома, но мне не пришлось тогда с ним познакомиться – я была на гастролях за границей. Слава же ещё несколько раз виделся с ним у общих знакомых. Однажды, встретив дочь писательницы Лидии Чуковской, узнал от неё, что Солженицын очень болен, что живёт он сейчас в деревне Рождество, где у него есть своя маленькая дачка. Слава сел в машину и тут же поехал навестить его. <…>

У Александра Исаевича оказался острейший радикулит, который он получил, живя в том сыром, неотапливаемом помещении…

Естественно, что, увидев в таком отчаянном положении своего нового друга, Слава тут же и предложил ему переехать на всю зиму к нам в Жуковку. Мы закончили тогда постройку на нашем участке небольшого дома для гостей. В одной половине сделали гараж, а в другой – хорошую двухкомнатную квартиру с кухней, ванной, верандой. Отопление провели от большого дома».

Решетовская, побывавшая с мужем в Жуковке на даче у Ростроповича, описывает её так: «Прелестный лесной участок. Прямо перед нами – главная вилла, несколько подпорченная большой трубой котельной. Обходим дом. За ним – великолепный лесопарк. Аллеи огорожены косо положенными кирпичами. Кое-где – скамейки. Мстислав Леопольдович повёл показывать дом, который мы восприняли как дом чудес. На первом этаже – кухня с двумя большими холодильниками, газовой плитой и всем прочим. Столовая с большим столом и “царским” буфетом. Музыкальный зал или скорее – салон, в котором стоял прелестный японский рояль “Йамаха”». (…) Второй этаж дома занимали спальни с балконами и ванная, выложенная чёрным кафелем. На третьем этаже был огромный холл с большим столом и шкафом. В косо поставленном зеркале отражались бесчисленные бутылки. В глубине темнели пианино, стереопроигрыватель и очень удобные мягкие кушетки, в которых мы утонули, как в перине».

– Я никогда ещё в такой роскоши не жил, – говорил Солженицын Вишневской, – для меня это как во сне… И место такое чудесное, сад, а тишина-то такая! Вот благодать – дом, работа. У меня только к вам просьба: разрешите поставить где-нибудь в глубине сада стол и скамейку для работы. И ещё я должен привезти сюда свой письменный стол – я к нему привык.

– Да везите что угодно! Располагайтесь так, чтобы жить здесь было вам приятно и удобно.

«Вскоре, приехав на дачу, – пишет Вишневская – я познакомилась с женой Солженицына – Наташей Решетовской, большеглазой, хрупкой женщиной. Я мало с нею встречалась, она жила у нас только первую зиму. Но я помню своё первое впечатление от знакомства с нею, когда они зашли к нам на чашку чаю. Я сказала тогда Славе: “Какой странный брак. Когда они поженились?”»

Галина Вишневская в своей мемуарной книге довольно подробно описала дачный поселок: «Чтобы попасть к нам в Жуковку, нужно ехать по Белорусской железной дороге, выйти на станции “Ильинское” и, перейдя железнодорожное полотно, пойти направо вдоль длинного высокого забора, ограждающего десятки гектаров леса – посёлка Совета Министров. Дойдя до конца забора, повернуть налево, и вскоре будет наш посёлок Академии наук, насчитывающий что-то около 16 домов. Дальше снова зона Совета Министров с правительственными дачами, а у проезжей дороги примостилась небольшая деревенька Жуковка. Построены наши дома были после войны, по личному распоряжению Сталина, для учёных-атомщиков и самим Сталиным им подарены.  <…> Двое академиков эти дарственные дома после смерти Сталина продали, и у одного из них купил дом Шостакович, а у другого – мы».

Во флигеле на даче Ростроповича Солженицын прожил с сентября 1969 г. по весну 1973 г.

По соседству в ста метрах находилась дача академика Андрея Дмитриевича Сахарова, с которым Солженицын стал изредка (как сам отмечал) встречаться В Жуковке писатель продолжал работать над задуманной эпопеей. «Октябрь Шестнадцатого», по его словам, приносил столько новых запросов, каких предвидеть было нельзя, создавая и выпуская «Август». Ему на помощь приходили добровольные консультанты. «Но никто не предположил бы и не поверил, что в 1970 г. Николай Анисимович Щёлоков (парадоксально, но решаюсь и его имя набрать утолщёнными буквами) – министр внутренних дел СССР и приятель Брежнева! – тоже тайно помог мне, и существенно! – писал Солженицын. – Как же то могло случиться? А жена Щёлокова Светлана была с детства дружественно связана с Ростроповичем: её отец буквально с вокзальной площади взял и надолго приютил у себя бездомного Леопольда Ростроповича, привезшего в Москву пристроить талантливого сына…». Щёлоков узнал, что Солженицыну нужна подробная топографическая карта Восточной Пруссии «(я собрал такую во время войны, но при аресте она погибла), – и министр прислал мне из штаба МВД – обширную, по всему району самсоновских действий, уже аккуратно склеенную. Она <…> на добрую ступень подняла мою работу над “Августом”: совсем другое ощущение, когда по-военному прочитываешь и видишь каждые 100 метров местности – как будто своими ногами исходишь». Для работы писателю требовались и книги. Благодаря абонементу Лидии Чуковской в Ленинской библиотеке, дававшему право брать книги на дом, они потоком потекли в Жуковку.

Здесь в феврале 1971 г. было написано Второе дополнение к книге «Бодался теленок с дубом». «Три года не касался, спрятав глубоко. <…> Вот, в передыхе между Узлами (главами. – Л.Г.) главной книги (эпопеи «Красное колесо» – Л.Г.) припадаю к этой опять. (…) Всё ясней следится моё движение – к победе или к погибели».

«Он жил для того, чтобы писать, – отмечает Галина Вишневская. – Вставал на рассвете, работал до вечера, а в 10 часов уже ложился спать, чтобы рано утром проснуться для работы. Таким я знала его все четыре года».

«Дача Ростроповича для меня, – признавался Солженицын, – рубеж жизни и работы. Выбьют отсюда – не поднять громаду Р-17 («Красное колесо» – Л.Г.)». «Да все верхи, – продолжает писатель, – раздражал я как заноза, живя в их запретной сладостной привилегированной барвихской спецзоне. А по советским законам выселить меня ничего не составляло. 24 часа достаточно в такой особой правительственной зоне. Но соединение двух имён – моего и Ростроповича, сдерживало. А попытки делались». Как-то на дачу наведались милицейские чины, озабоченные отсутствием прописки у неудобного жильца. «Нет, сегодня ещё не выселяют они меня: не составляют протокола, первого, а по второму передаётся в суд. Они только давят на меня, чтобы я в несколько дней озаботился о прописке или уезжал бы. В Рязань. В капкан». В тот раз Александру Исаевичу удалось хитроумно вывернуться. Отстали.

Непросто складывалась и личная жизнь Солженицына. У него появилась другая женщина, которая 30 декабря 1970 г. родила сына Ермолая. После крестин у Ростроповичей был праздничный обед, и, как вспоминала Вишневская, «лишь тогда я толком её разглядела: тридцатилетняя, в самом расцвете, сильная женщина, олицетворение жены и матери. Да и то – за три года троих сыновей родила…»

С Натальей Решетовской развёл Солженицына лишь третий суд, когда Светлова ждала третьего ребёнка.

«Хотя <…> 1971 и 72 годы, – писал Солженицын в “Телёнке”, – уж не такие были у меня спокойные, но и не такие сотрясательные, то ли я притерпелся. У меня всё время было сознание, что я скрылся, замер, пережидаю, выигрываю время для Р-17…». Но в таком положении крылась опасность и иного рода: «…Житьё у Ростроповича в блаженных условиях, каких у меня никогда в жизни не было (тишина, загородный воздух и городской комфорт), тоже размагничивало волю».

«Житьё у Ростроповича, – читаем дальше, – подтачивалось постепенно. Узнав меня случайно и почти тотчас предложив мне приют широкодушным порывом, ещё совсем не имея опыта представить, какое тупое и долгое обрушится на него давление, даже вырвавшись с открытым письмом после моей Нобелевской премии, и ещё с год изобретательно защищаясь от многочисленных государственных ущемлений, – Ростропович стал уставать и слабеть от длительной безнадёжной осады, от потери любимого дирижёрства в Большом театре, от запрета своих лучших московских концертов, от закрыва привычных заграничных поездок, в которых прежде проходило у него полжизни. Вырастал вопрос: правильно ли одному художнику хиреть, чтобы дать расти другому? (Увы, мстительная власть и после моего съезда с его дачи не простила ему четырёхзимнего гостеприимства, оказанного мне.)».

В Жуковке Солженицын узнал о присуждении ему Нобелевской премии. Весть о ней «свалилась, как снегом весёлым на голову! <…> Пришла – прорвалась телефонными звонками на дачу Ростроповича. Век мне туда не звонили – вдруг несколько звонков в несколько минут». Норвежский корреспондент Пер Эгил Хегге, работавший в Москве и отлично говоривший по-русски, добыл где-то номер телефона и поинтересовался, принимает ли Солженицын премию и поедет ли за ней в Стокгольм? «И при старом замысле: всё не как Пастернак, всё наоборот, оставалось уверенно объявить: Да! принимаю! Да, непременно поеду…» После возвращения советского гражданства Вишневской и Ростроповичу они 17 января 1990 г. сделали заявление для прессы, в котором, в частности, говорилось: «Мы остаёмся верными нашей дружбе с великим русским писателем Александром Солженицыным. В своё время эта наша позиция послужила причиной нашего изгнания, и мы будем полностью удовлетворены только после того, как состоится полное возвращение этого гения своему народу». Через семь месяцев, в августе 1990 г. гражданство А.И. Солженицыну было возращено. Впрочем, мы сильно забежали вперёд.   

Последнее лето в России (Фирсановка)

В мае 1973 г., не смея дальше «заедать жизнь Ростроповича-Вишневской», Солженицын уехал от них. К тому времени состоялся его мучительный развод, и после регистрации брака с Натальей Светловой, жившей в Москве, он подал заявление на московскую прописку, но под различными предлогами получал отказ. Солженицын с семьёй снял дачу в Фирсановке по Ленинградскому направлению.

Это было не только его последнее лето в стране. «То было тяжёлое у нас лето. Много потерь. Запущены, даже погублены важные дела. Своих двух малышей и жену в тяжёлой беременности я оставлял на многие недели на беззащитной даче в Фирсановке, где не мог работать из-за низких самолётов, сам уезжал в Рождество писать». Там писатель продолжал работу над эпопеей. Но его вскоре захватило новое произведение – «толчком родившееся, никогда прежде не задуманное “Письмо вождям”. И так сильно это письмо вдруг потащило меня, лавиной посыпались соображения и выражения, что я на два дня в начале августа должен был прекратить основную работу, и дать этому потоку излиться, записать, сгруппировать по разделам».

В июле 1973 г. к Александру Исаевичу с женой приезжали в Фирсановку верные друзья Ева (так писатель зашифрованно называл Наталью Ивановну Столярову) и Данила (Александр Александрович Угримов). Опасаясь подслушивающих устройств на участке, писатель «повёл их гулять тропинкою через рожь. Это место – такое русское, и разговор там – так и врезался, с Данилою это был наш последний неторопливый». С Угримовым они больше не увидятся, а Столяровой удастся вырваться к Солженицыным и пожить у них в Вермонте весной 1977 г.

У Солженицына гостил в Фирсановке и математик, философ и правозащитник Игорь Шафаревич. Они совместно готовили два года сборник «Из-под глыб» и обсуждали материалы к нему во время прогулок «то под Жуковкой, то по несравненным холмам близ Рождества». 31 августа 1973 г., «накануне того, как я узнал о захвате “Архипелага” – близ села Середникова, невдалеке от Фирсановки, “с его разреженными избами, печальными пустырями (…), с его дивной церковкой времён Алексея Михайловича и кладбищем”».

Получив извещение о взятии «Архипелага» гебистами, Солженицын отдал распоряжение немедленно печатать его на Западе. Осенью 1973 г. он из Фирсановки уехал.

«Под тёмными сводами хвойных» (Переделкино)

В 1965 г. органы госбезопасности захватили архив Солженицына, хранившийся у его знакомых Теушей. «В эту пору, – вспоминал он, – К.И. Чуковский предложил мне (бесстрашие для того было нужно) свой кров, что очень помогло мне и ободрило. В Рязани я жить боялся: оттуда легко было пресечь мой выезд, там можно было взять меня совсем беззвучно и даже безответственно: всегда можно свалить на произвол, на “ошибку” местных гебистов. На переделкинской даче Чуковского такая “ошибка исполнителей” была невозможна. Я гулял под тёмными сводами хвойных на участке К.И. – многими часами, с безнадёжным сердцем, и бесплодно пытался осмыслить своё положение, а ещё главней – обнаружить высший смысл обвалившейся на меня беды».

Чуковский и Солженицын.jpg

И в дальнейшем Солженицын находил постоянный приют в доме Чуковского. В один из вечеров Александр Исаевич по памяти прочёл ему и Лидии Корнеевне свои «Прусские ночи». Сам Корней Иванович прочитал только рассказы Солженицына, опубликованные в «Новом мире», других его произведений не читал. Но когда Солженицын «со дня на день ждал ареста и с ним – конца всей моей работы», Чуковский говорил ему: «Не понимаю, о чём вам беспокоиться, когда вы уже поставили себя на второе место, после Толстого».

Солженицын написал в Переделкине рассказ «Пасхальный крестный ход».

В доме Чуковского Солженицын познакомился с его внучкой Люшей. В его пересказе это произошло так: «К.И. осторожным стуком вызвал меня из тёмной комнаты к ужину, я вышел, увидел остро-живую внимательность внучки и сразу ощутил, что встречу помощь». Она действительно стала верным другом и помощницей Александра Исаевича. Да и он сыграл значительную роль в жизни Люши, которая «вспоминала, что знакомство со мной придало её жизни внутреннюю устойчивость, стало менять её мироощущение, так что уже никогда она не опустится в кризис отчаяния».

Люша дружила с сыном писателя Вениамина Каверина Николаем, который помогал ей перепрятывать и хранить плёнки и рукописи Солженицына. И, как стало ему впоследствии известно, после письма съезду писателей они с друзьями, без его ведома, охраняли Солженицына в Переделкине. А вот саму Люшу от беды уберечь не удалось: она попала в автомобильную аварию. По мнению Солженицына: «Хоть не было доказательств полных, но я склоняюсь почти к уверенности, что удар нанесён Люше – за меня». Последствия были тяжёлыми: «Люша за собой не всё и замечала: как она возбуждена, не может остановиться в говорении, перепрыгивает с темы на тему».

Осенью 1973 г., когда милиция запрещала Солженицыну жить в Москве с семьёй, Лидия Корнеевна Чуковская пригласила его опять в Переделкино. В декабре 1973 г. он написал там Третье дополнение к «Бодался телёнок с дубом». Там же, в Переделкине, на даче Чуковских, где у Солженицына был «новый пустынный зимний приют», 28 декабря 1973 г. он услышал сообщение радио Би-Би-Си о том, что в Париже издан на русском языке первый том «Архипелага». 14 января 1974 г. на публикацию газета «Правда» отреагировала материалом «Путь предательства», который перепечатали республиканские и местные газеты. «Литературная газета» назвала Солженицына литературным власовцем. Буквально на следующий день после выступления «Правды» обрушилась регулярная телефонная атака в московскую квартиру писателя, иногда звонили и в Переделкино, оскорбляли Лидию Чуковскую, требовали Солженицына. А что же он? «Спокойно я работал в Переделкине». Закончил статью «Образованщина» для сборника «Из-под глыб» – последнее, что написано им на родине.

В январе 1974 г. в темноте приходил к Солженицыну в Переделкине Николай Каверин, и Александр Исаевич передал ему заблаговременно, на случай своего ареста, статью «Жить не по лжи». «Он (Каверин. – Л.Г.) дышал отважной готовностью помогать в чём угодно и не глядя на опасности».

8 февраля 1974 г., в пятницу, Александру Исаевичу на дачу позвонила жена: принесли повестку из Генеральной прокуратуры с предписанием явиться ему туда к концу рабочего дня. Успеть из Переделкина было невозможно, и он никуда не поехал. Не прошло и двух часов, как появились три человека, которые уже дважды приходили под предлогом ремонта дачи и, «составляя смету», осмотрели комнату Солженицына. В этот раз они долго не задержались, видимо, приходили с единственной целью: убедиться, не сбежал ли Солженицын?

Однако и 11-го числа Солженицын отказался явиться в прокуратуру. На следующий день он находился дома, а в 3 часа дня вышел с пятимесячным сыном Степаном гулять во двор. К Солженицыну подошёл математик и правозащитник Игорь Шафаревич, с которым Александр Исаевич уже три года к тому времени готовили вместе сборник «Из-под глыб». Оставив малыша под присмотром пасынка Мити, они поднялись в квартиру, чтобы обменяться экземплярами рукописи. Вскоре в дверь позвонили… Солженицына доставили в Лефортовский изолятор.

После высылки

14 февраля 1974 г. было опубликовано сообщение ТАСС: «Указом Президиума Верховного Совета СССР за систематическое совершение действий, не совместимые с принадлежностью к гражданству СССР и наносящих ущерб Союзу Советских Социалистических Республик, лишён гражданства СССР и 13 февраля 1974 г. выдворен за пределы Советского Союза Солженицын А.И. Семья Солженицына сможет выехать к нему, как только сочтёт необходимым».

«В Подмосковье, в очень в живописном месте» (Болшево, Скоротово, Пахра…)

Ещё до выдворения Солженицына из СССР распространялись слухи о высылке или даже его бегстве из страны. «Давно известно, что клевета неистощима, изобретательна, быстра в росте – говорил Александр Исаевич 22 сентября 1967 г. на заседании Секретариата Союза писателей СССР, на котором разбирали его открытые письма Всесоюзному съезду писателей и в Секретариат Союза писателей СССР. – Но когда столкнёшься с клеветою сам, да ещё с невиданной новой формой её – клеветою с трибуны, то диву даёшься. Беспрепятственно провернулся круг лжи о том, что я был в плену и сотрудничал с немцами. Но этого уже кажется мало! Этим летом в сети политпросвещения, например, в Болшеве, агитаторам было продиктовано, что я бежал в Арабскую республику и сменил подданство. Ведь это же всё записывается в блокноты и разносится дальше с коэффициентом сто. И это рядом со столицей!».

Достоверно неизвестно, бывал ли Солженицын в Болшеве, но назвал он его, на наш взгляд, неслучайно: скорее всего писателю об упомянутом им факте сообщил кто-то из знакомых. Зато известно, что болшевцы приезжали в Рязань к Александру Исаевичу, правда, не застали его дома. Об этом визите Наталья Решетовская написала в книге «Александр Солженицын и читающая Россия» следующее; «Мама принимала без нас чету из-под Москвы с детьми мал мала меньше. Все, кроме грудного, с рюкзаками. Это были учителя Никитины, которые мечтают произвести переворот в воспитании детей. В оставленном письме они сообщили, что хотели добиться разрешения на эксперимент – создать школу-коммуну, а пока что у них дома производится своеобразный эксперимент и “что-то получается”. Не устояли против давнишнего соблазна поговорить с Александром Исаевичем, посоветоваться, как им быть и жить дальше?».

Александр Исаевич ответил Никитиным, что школьная проблема его интересует очень, считает её «важнее всех остальных, ибо её решение определяет завтра нашего народа. Но, увы, в ближайшем году он никак не сможет сосредоточиться на обсуждении школьных проблем, включающих два ряда вопросов: воспитания нравственности как высшего критерия поведения и изменения форм обучения, круга предметов, программ». Спустя годы вернувшийся из эмиграции Александр Солженицын, получив литературный историко-краеведческий альманах «Болшево», наверное, вспомнил знакомое название. Что же касается других подмосковных мест, связанных с именем писателя, то их, повторимся, наберётся немало. Напомним, что после ареста Александр Солженицын находился в заключении в подмосковных Новом Иерусалиме, Загорске, в описанной им впоследствии шарашке в Марфине.

В сентябре 1968 г. Александр Исаевич побывал в Скоротове под Звенигородом. Эта поездка была связана с его планом создания храма Троицы. «Уже мне обдумывают места (вероятно, их поедем смотреть) и исполнителей, – писал Александр Исаевич жене из Борзовки в Рязань. –…В мой храм не будет зазорно ходить, а даже модно. Там будут лучшие священники, изумительная роспись и хор, строгость службы. А рядом – дома для приюта и…лекторий с библиотекой – для диспутов и просвещения. Это – где-нибудь в Подмосковье, в очень живописной местности».

Проектом занялся художник и архитектор Юрий Титов. «И вот в начале сентября мы едем к Звенигороду, – вспоминала Наталья Решетовская. – С нами – отец Александр (Мень) и Титов с женой. Привлекла большая поляна в районе Скоротова. Долго бродим вдоль неё опушкой леса. Неожиданно найденная на дороге кисточка воспринимается как хороший знак. Устраиваем привал, фотографируемся».

Титов создавал один проект за другим. По словам Решетовской, «Александр Исаевич уже и сам был смущён захлёстом его фантазии». Один из последних проектов Титова был приколот на внутренней стене дачи с надписью «Буде!»

Твардовский.jpg

Конечно, нельзя не упомянуть о Пахре, где Александр Солженицын неоднократно бывал на даче у Твардовского. Одна из памятных поездок связана с изъятием у знакомых Солженицына Теушей его рукописей, в том числе романа «В круге первом», который он накануне забрал из «Нового мира», не надеясь больше на публикацию и опасаясь, что оттуда его могут конфисковать. Когда племянница Решетовской Вероника привезла известие об этом на дачу в Борзовку, Александр Исаевич решил: «Надо ехать к Твардовскому в Пахру». …Он ждал нас во дворе, увидев, открыл ворота и показал, где поставить машину. Молча пожал мне руку. Предложил заходить.

По воспоминаниям Решетовской, в просторном холле, где было так много воздуха, он (Твардовский) разжёг камин, пригласил сесть поближе. Глядя на огонь, Александр Трифонофич как бы хотел углубиться в восприятие происшедшего. А ещё – старался отвлечь Александра Исаевича, как-то успокоить медлительностью, этим кажущимся спокойствием, своей сдержанной молчаливостью… Как само собой разумеющееся, сказал, что мы тут переночуем, а утром они с Александром Исаевичем напишут нужное письмо.

Солженицын почти всю ночь не спал, вскакивал и делал наброски письма. Утром Твардовский смягчил его формулировки с учётом психологии партийных руководителей. Александр Исаевич с женой поехали в Москву, чтобы сдать письмо в экспедицию ЦК и узнать подробности изъятия. Оказалось, что после ареста Синявского и Даниэля с ордером на обыск пришли к Теушам… «Ни до, ни после я не видела мужа в подобном состоянии, – вспоминала Наталья Алексеевна. – Он сидел, откинувшись на спинку дивана. Руки бессильно вытянулись. Глаза закрыты. Состояние полной прострации… Таким же я привезла его в Борзовку».

Завершаем наш экскурс по подмосковным адресам Солженицына, вовсе не претендуя на полноту их охвата. Когда будут созданы указатель населённых пунктов и хронологический указатель мест пребывания (итинерарий) писателя, наши представления о них и их роли в его творчестве значительно расширятся. Несомненно, такая работа должна быть проделана исследователями.

Леонид Михайлович Горовой, краевед, литератор (Королёв)


Онлайн-подписка на 2020 год

Здесь вы можете подписаться на журналы «Подмосковный летописец», «Горизонты культуры», «Социальная защита. Подмосковье» и «Образование Подмосковья. Открытый урок» Подробнее